Знаком я с этой бедой

Знак беды, В. Быков - Социальные проблемы, новости Подмосковья, культура, наука

знаком я с этой бедой

Этот роковой знак лежал здесь на всем: на истлевших остатках усадьбы, .. Я за поросенка боюсь, - устало сказала Степанида, поправляя на голове платок. . Петрок невнятной скороговоркой пробубнил "Отче наш", чего этой . То, что последние под угрозой расстрела выбивали себе самогон, — я Вся история двадцатого века, вся их жизнь вплоть до этой треклятой войны — беда. Для того чтобы добавить рецензию на фильм Знак беды, необходимо. «Знак беды» (белор. Знак бяды) — повесть белорусского писателя Василя Быкова, Особенность этой повести в том, что автор показывает войну не глазами её участников-военнослужащих, а просто мирных жителей. «Знак беды».

Постояв возле колодца, Петрок посмотрел на большак за полем, где недавно еще виднелась Степанида с коровой, но теперь ни коровы, ни Степаниды там не было.

Наверно, погнала в кустарник. Время еще было не позднее, до вечера часа два попасет, а потом свобода его кончится, придется приступать к работе: Тогда уже не побудешь наедине с мыслями - Степанида не даст побездельничать. Из потертого обрывка газеты Петрок свернул толстую, с палец, самокрутку, тщательно завязал кожаный кисет; прикуривать, однако, надо было идти в хату, искать уголек в печи.

Где-то оставалось немного спичек, но Степанида их прятала, приберегая на крайний случай. В общем, она была права: В местечке торговля свернулась, товар из двух лавок еще летом растаскали свои же, пока немецкая власть чухалась, ничего не осталось ни в сельпо, ни в сельмаге.

Как-то он тоже ходил за добычей - Степанида погнала, - но не слишком разжился: Не бог весть какое добро, но придет осень, зима, понадобится. Хуже вот, что нет соли, а без нее много не съешь. Но разве теперь нет только соли? Может, самое скверное, что нет лошади. Петрок повернулся, чтобы отойти от колодца, и вдруг увидел за тыном корову.

Бобовка быстро шагала напрямик по картошке почему-то со стороны леса, а не как всегда, по дороге, к воротам, за ней в распахнутом ватнике торопливо бежала Степанида. Весь вид жены выражал тревогу, испуг: Петрок с недоумением уставился в ее распаренное лицо - было еще рано, Бобовку обычно пасли до вечера.

Но, по-видимому, что-то случилось, и он подошел к воротцам и вытащил закрывавшую их жердь-поперечину. Там, на большаке, мост строят Петрок такого не ожидал. Может, только сейчас он понял, как хорошо было тут без моста и какая опасность надвигалась из местечка вместе с этим мостом. Наехало немцев, ваши местечковцы с подводами, сгружают бревна. А то приедут, оберут. Коровку в лес, может, если привязать Может быть, корову можно отвести в лес, привязать на веревку, но вот поросенка в лесу не привяжешь, поросенка надо кормить.

Оно и небольшая ценность - десяток курей, но и без них невозможно в хозяйстве. Что было делать, куда прятать все это? А он такой ладный. Ты иди сюда, - позвала она мужа в глубину двора.

Они обошли истопку, за углом которой была дровокольня с невысокой поленницей дров под стеной и старой колодой на земле, перелезли через жердь в огород. Тут за обвялыми лопухами и спутанными зарослями крапивы под низко нависшей крышей истопки приткнулся неказистый дощатый засторонок. Сарайчик этот издавна стоял пустой, без надобности, в него сваливали разный хозяйственный хлам и редко заглядывали, разве что за яйцами.

Возле двери в соломе иногда неслись куры и теперь лежало два желтых несвежих подклада. Найдут или нет, кто знает, но Петрок за совместную жизнь привык слушать жену, она была неглупая баба, а главное, всегда твердо знала, чего хотела. И, хотя забота о поросенке была теперь не самой большой у Петрока, он послушно взялся за устройство нового убежища. Прежде всего повытаскивал из засторонка в беспорядке набитый туда многолетний хлам: Спустя полчаса ломаным ящиком и палками кое-как отгородил небольшой закуток, принес из пуньки соломы, не ровняя ее, чтобы меньше было заметно, напихал в отгородку.

Степанида тем временем, почесывая за ушами подросшего за лето поросенка, тихонько привела его из хлевка. В самом деле, это был упитанный спокойный поросенок, и им очень не хотелось лишиться. Может, еще и уцелеет, если будет иметь свой, хотя бы небольшой, свинячий разум, не заверещит при посторонних, думал Петрок.

Они вернулись во двор, где с тревожным ожиданием в печальных глазах стояла Бобовка, возле ее ног бродили две курицы. Их тоже следовало прибрать куда-нибудь подальше с глаз, но куда спрячешь дурную курицу? Тихо она не может, а, снеся яйцо, радостно закудахчет на всю околицу и тем погубит. Но что там куры, куда больших забот требовала корова, как бы на нее первую и не обрушилась беда. Все же дальше от местечка, - неуверенно предложил Петрок.

Но Степанида тут же возразила: Бобовку я в чужие руки не отдам. На веревку или спутать. Они же днем больше шарят. Слабая это была надежда на ночь, но иного, видать, не придумаешь, и Петрок молча согласился. Осенний день незаметно близился к вечеру, понемногу смеркалось, хотя во дворе и поблизости в поле еще было светло. Встревоженная Степанида не торопилась доить Бобовку, та постояла, вздохнула и, не дождавшись хозяйки, начала щипать траву под тыном, добирать недоеденное в поле.

Петрок то и дело с опаской поглядывал за ворота да на большак, ждал, когда покажутся немцы. И все слушал, стараясь в вечерней тиши поймать чужой подозрительный звук. Но, как и всегда, на дорожке и на большаке было пусто, вокруг в понуром осеннем просторе воцарялась вечерняя тишина.

Только ветер неутомимо теребил на липах пожелтевшую листву, щедро усыпая ею огород, дорожку, траву-мураву на дворе. Петрок вытащил ведерко воды из колодца и поставил перед Бобовкой. Но та лишь обмакнула губы и не пила, почему-то поглядывая через тын в поле, будто ожидая оттуда чего-то.

Надо было загонять ее в хлев, но Степанида задержалась в хате, и Петрок позвал: Степанида молчала, и он подумал, что действительно в Яхимовщине что-то круто менялось, если хозяйка опаздывала доить корову.

знаком я с этой бедой

Но теперь все и везде менялось, следовало ли удивляться переменам на хуторе, философски утешал себя Петрок. Не дождавшись ответа Степаниды, он ступил на плоский припорожный камень и заглянул в сени. Степанида, нагнувшись, стояла над синим сундуком, что-то искала там, бросила на хлебную дежку какую-то кофту, еще одну, встряхнула большой черный платок с красными цветами.

Фенькино, чтоб спрятать куда подальше. Что с ней делать? Она развернула тонкую бумажную трубочку, взглянув на которую он сразу узнал предмет давней Степанидиной гордости - грамоту за успехи в обработке льна. Сверху на плотном листе бумаги виднелся цветной герб Белоруссии, а внизу синели печать и размашистая подпись председателя ЦИКа Червякова. Грамота до войны висела в простенке между окнами, потом ее сняли, хотели сжечь, но Степанида не дала, прибрала в сундук.

Степанида свернула грамоту трубочкой и завернула в какую-то одежку. Из остального отобрала в сундуке что получше, большею частью Фенькино, и большим узлом завязала в цветастый платок. Может, в бурт с картошкой? Да и напрасно ты. Немцы, они больше по съестной части. Тряпки они не тронут. А коли к ним по-хорошему, то, может, и они Он говорил, подбадривая себя и успокаивая жену, хотя сам не меньше ее сомневался: Знал и чувствовал только, что надо как-то переждать лихое время, затаиться, притихнуть, а там, глядишь, изменится что к лучшему.

Не вечно же длиться этой войне. Но чтобы остеречься беды, надо вести себя как можно осмотрительнее и тише. Это как перед злой кусливой собакой: Если он фашистов не зацепит, неужели же они без причины будут к нему вязаться? Разве он какой-нибудь начальник, или партийный, или хотя бы еврей из местечка? Слава богу, он здешний, крещенный в христианскую веру, колхозник, такой, как все в округе.

А что сын в Красной Армии, так разве это по его доброй воле? Так было при царе и еще раньше. Служили многие из деревни, правда, самому Петроку не пришлось - подвело здоровье. Вся его жизнь протекла тут, на глазах у людей, за что же к нему можно было придраться? Пока всюду было глухо и тихо, и эта тишина вместе с привычностью вечерних хлопот несколько уняла тревогу. Петрок невнятной скороговоркой пробубнил "Отче наш", чего этой осенью он давно уже не делал, и со вздохом перекрестился, надеясь, что, может, еще и обойдется.

Приехали и поедут дальше, что им тут долго делать, на этом большаке? Может, они для того только и чинят мост, чтобы куда-то проехать, зачем им какой-то хутор на отшибе от дороги?

Фронт откатился черт знает куда, ходили слухи, что немцы взяли Москву, но непохоже было, чтобы на том война кончилась, она продолжается где-то, страшная эта война.

Может, уже в Сибири? А может, брехня все это про Москву, поди, Москву им не взять. Мало что зашли далеко, но ведь и Наполеон зашел далеко, да подавился. Не так просто проглотить такой кусище России даже с такой пастью, как у этого Гитлера.

Петрок и так и этак поворочался на своем сенничке, повздыхал, услышал, что Степанида тоже ворочается в запечье, и тихо спросил: Почему же нет, - неохотно отозвалась Степанида и смолкла. Как приехали, так и уедут. А то вон из местечка не вылезают. Учитель этот да Подобед из сельпо до сих пор на веревках качаются. Больше они не переговаривались, и Петрока мало-помалу сморил тревожный неглубокий сон, не приносящий ни отдыха, ни успокоения.

Ему долго снились какие-то черви - целый клубок мелких, будто мясных червей, которые ползали, шевелились, кишели, свивались возле его ног. Петроку стало противно, даже почему-то страшно, и он проснулся. Сразу понял, что еще рано, еще не кричали петухи в Выселках, в тишине хаты звучно тикали ходики, но не хотелось вставать, смотреть время, и он продолжал лежать неподвижно, пытаясь заснуть или дождаться рассвета.

Думы его были все о том же: Думал о сыне Федоре, которого, наверно, уже нет в живых - такая война и столько погибло народу.

Знак беды (повесть)

Да и про Феню. С весны от девчонки не было никаких известий, ждали на каникулы домой, но она так и пропала в Минске. Может, ушла на восток и теперь где-либо за фронтом, все-таки училась на докторшу, там теперь такие нужны.

Это было бы самое лучшее, лишь бы не попала к немцам. А если не остереглась от них в городе или по дороге домой?. Страшно было подумать, что в такое время могло случиться с девчонкой.

Под утро он все же уснул ненадолго и проснулся, заслышав Степанидины шаги по хате. Начинался новый тревожный день, в запотевших с ночи окнах серел ненастный рассвет. Одетая в ватник Степанида отодвинула занавеску возле кровати. А то без картошки останемся. Она вышла во двор, и вскоре ее шаги прошуршали возле истопки, потом послышался топот коровьих ног во дворе. Видно, погнала Бобовку в Бараний Лог, ясное дело, там, в стороне от большака, будет спокойнее.

Петрок начал неохотно вставать: Курить очень хотелось с ночи. В хате было прохладно. Степанида не топила печь - спешила пораньше выбраться с Бобовкой, - теперь ему до полдня хозяйничать в одиночестве. В одиночестве оно и неплохо, главное, можно никуда не спешить, незавершенный в конце огорода картофельный бурт, наверно, еще подождет: Натянув штаны, Петрок сунул ноги в опорки, набросил кожушок на плечи.

Первым делом достал из-за дымохода пару листов самосада и принялся крошить на уголке стола. Это была самая милая его сердцу работа - готовить курево на день, острый кончик ножа легко резал подвяленный желтый лист, источавший приятный щекочущий в носу запах, и Петрок в предвкушении привычного наслаждения с короткой живостью глянул в окно. Нет, на дороге, ведущей от хутора к большаку, было пусто, никого не видно и возле сосняка, а вот по дороге из Выселок, показалось, кто-то идет.

С ножом в руке Петрок потянулся к окну, заглянул выше. Сквозь запотевшее стекло стали видны две далекие человеческие фигуры, которые скорым шагом приближались к повороту на хутор.

Он постоял, вглядываясь, пока внезапная догадка не осенила его - это же выселковские полицаи. Да, это были Гуж с Колонденком. В новой полицейской должности Петрок их видел впервые, но слышал от людей, что те только и шныряют по Выселкам, местечку, наведываясь в окрестные деревни и хутора, - утверждают немецкую власть.

Теперь они направлялись сюда - рослый плечистый Гуж и моложавый Колонденок, с лица будто подросток, оба с винтовками за плечами, с белыми повязками на рукавах. Они приближались к повороту, и у Петрока затеплилась слабенькая надежда, что, может, повернут на большак и пойдут себе. Но он, конечно, ошибся. Полицаи обошли лужу на повороте и по узенькой, заросшей травой дорожке направились к его хутору. Петрок торопливо надел в рукава кожушок, растворил дверь в сени. Потом, еще не зная, что делать, но уже предчувствуя скверное, тщательно прикрыл ее за собой и через окно у порога стал наблюдать за полицаями.

По мере их приближения он, однако, становился спокойнее. Да и чего было бояться, никакой вины за собой он не чувствовал, а Гуж даже приходился ему какой-то дальней родней по деду, когда-то на базаре в местечке даже вместе выпивали в компании. Но с начала коллективизации Петрок с ним не виделся и встречаться не имел никакого желания.

Полицаи вскоре миновали ворота под липами и прошли во двор. Цепкий взгляд Гужа метнулся по дровокольне, хлеву и остановился на входе в сени. Наверное, надо было отзываться, хотя и не хотелось, и Петрок, выйдя в сени, нерешительно замер возле скамьи с ведром.

Только когда чужая рука зазвякала снаружи клямкой, отворил двери. Шурша потертой кожаной курткой, Гуж с винтовкой в руках переступил порог, за ним направился туго подпоясанный ремнем по серой шинели долговязый Колонденок. Войдя следом, Петрок притворил дверь, выдвинул на середину хаты скамью.

Но гости не сели. Колонденок, словно на страже, вытянулся у входа, а Гуж неторопливо протопал в тяжелых сапогах к столу и обратно, по очереди заглядывая в каждое из окон.

И местечко под боком. Он не предлагал другой раз садиться, думал, может, что скажут и уйдут. Но, кажется, идти они не намеревались. Оглядев темные углы и оклеенные газетами стены хаты, Гуж продолжительным взглядом повел по образам, будто сосчитал их, и расстегнул на груди несколько пуговиц своей рыжей тесноватой кожанки.

Надо раздеться, не возражаешь? Петрок, разумеется, не возражал, и Гуж, покряхтывая, стащил с тугих плеч чужую кожанку, повесил на гвоздь возле висевшей в простенке Петроковой скрипки. Ремнем с желтой военной пряжкой начал подпоясывать вылинявшую до желтизны красноармейскую гимнастерку. Не до музыки, - вздохнул Петрок. В самом деле, когда было играть - с некоторых пор в душе его звучала совсем другая, не скрипичная музыка. Но он не стал что-либо объяснять, только подумал с сожалением, что скрипку надо бы прибрать подальше от чужого.

Ты на скрипке, а Ярмаш на бубне. Длинную свою винтовку положил на скамью. Колонденок, не раздеваясь, с винтовкой в руках присел на пороге. И при Советах не богател А мы не. Мы вот кое-что имеем. Вытянув под столом толстую в сапоге ногу, Гуж вынул из кармана черных галифе светлую бутылку. Далее тянуть было невозможно, проклиная про себя все на свете, Петрок пошел к посуднику за хлебом, вспомнил, что надо бы поискать яиц в истопке, там же было еще немного огурцов в бочке.

Ну и сало, конечно, в кадке. Он заметался, стараясь проворнее собрать на стол, чтобы скорее освободиться от полицаев, положил на стол начатую буханку хлеба, но не мог найти нож, который только держал в руках, где он запропастился? Не дождавшись хозяйского, Гуж вытащил из-за голенища свой - широкий, с загнутым концом кинжал и легко отвалил от буханки два толстых ломтя. Советская власть хряпнулась, но колхозы ни-ни! Ну и картофелесдача. Как до войны, ха-ха! Это Петрок уже слышал, хотя сначала не очень верилось, что немцы допустят колхозы.

Думал, может, будут расправляться с колхозниками, а они вон что! Пусть помоложе которые, - слабо попытался отказаться Петрок. Та до войны вон как старалась. Вкалывала за троих, про хворобу не заикалась. На слете выступала, как же, передовая льноводка! Петроку надо было в истопку за огурцами и салом, но на пороге сидел белобрысый Колонденок и с кислым выражением прыщавого лица глядел в сторону.

Этот явный подкоп полицаев под его Степаниду очень не понравился Петроку, и он подумал: А если теперь немецкая власть другое скажет? Гуж удобнее устроился за столом, взглянул в окно и широким хозяйским жестом сгреб со стола бутылку. Чтобы было светлее, Петрок настежь растворил сени, истопку, нащупал в кадке слежавшийся в соли кусок сала. Он уже понял, что это посещение хутора полицаями не случайно, тут есть определенная цель, вскоре, наверное, все выяснится.

Но только бы не сунулась сюда Степанида, как бы дать знать ей, какие тут гости, лихорадочно думал он, торопливо неся угощение в хату. Полицай уже выпил водку, стакан был пустой, одутловатое лицо его еще кривилось от выпитого, и он сразу принялся нарезать сало.

Не то что при Советской власти В Красной Армии будто? Над большевиками, - уточнил Гуж. Проклиная про себя все на свете и прежде всего этого мордастого гостя, Петрок почти с отвращением вытянул водку из стакана. Гуж держал себя за столом по-хозяйски, а Петрок незаметно как-то превратился из хозяина в гостя, не. Конечно, он был напуган этим внезапным приходом полиции, встревожен недобрыми намеками Гужа и боялся, как бы все это не кончилось худо.

Однако, может, и хорошо, что не отказался выпить, водка постепенно притупила испуг, и растерянность его стала проходить. Он уже осваивался в роли собутыльника, раз уж его лишили роли хозяина, боком присел к столу и жевал корку хлеба. Гуж тем временем, будто жерновами, широкими челюстями перемалывая хлеб с салом, опять наполнил стакан.

Первая чарка, она - как синичка, а вторая - как ласточка, - словоохотливо подхватил Петрок. Ты же, правда, Потап, непьющий? Со двора донеслись звуки шагов, возле хлевка громко закудахтала курица. Колонденок выскочил в сени, но скоро вернулся.

Петрока передернуло от досады, он не на шутку испугался за Степаниду. Надо бы как-то предупредить ее, чтобы не заходила в хату, но Петрок влез в эту пьянку, и теперь, видно, уже поздно. Скажу, чтоб закуски. Но Гуж решительным движением руки посадил его обратно. Сама даст, не слепая. Действительно, вскоре отворилась дверь из сеней, и Степанида на мгновение замерла на пороге, наверно, не сразу узнав чужих в хате. Но тот, казалось, не обращая внимания на хозяйку, отворотил еще один ломоть хлеба от буханки и вместе с салом протянул Колонденку.

С сонным безразличием на лице Колонденок приподнялся с порога и взял угощение. Что у них, в Германии своих дорог недохват? Гуж испытующе посмотрел на нее и, будто еж, недовольно фыркнул. Я не злодейка. Пусть злодеи от своего отрекаются. Которые сегодня одни, а завтра другие!

знаком я с этой бедой

Разве не видишь, кто перед тобой? Однако и одного взгляда для Гужа оказалось достаточно, и он угрожающе привстал за столом. Что на дорогах высматриваешь?

Почему ты со двора, когда гости в дом? Вон же хозяин в хате. Он и курицу не пощупает! А нам закусь требуется. Как для представителей немецкой власти! Гуж одобрительно заржал за столом, а Степанида молча повернулась и вышла в сени. Дверь за ней осталась раскрытой, и Колонденок затворил ее, оставаясь все там же, у порога. Гуж, однако, быстро согнал с лица улыбку. Знаешь, что немцы с такими делают?

Почувствовав, как холодеет внутри, Петрок весь сжался, втянул голову в плечи. И мы не будем! Повесим с десяток, чтоб другим неповадно было, - гремел Гуж.

Коммунистка она, - вдруг заключил Гуж. Язык - что весло. Петрок мучительно соображал, что сказать, как защитить жену, которую очень просто могли погубить эти двое. Он знал, что сама она не побережется, скорее наоборот. Особенно если разозлится, то никому не уступит, будь перед ней хоть сам господь бог.

Гуж, видно, тоже почувствовал это и вдруг перевел разговор на другое: Если бы не я, ты бы уже давно вдовым. Постепенно он стал понимать, что на этот раз пронесет, вроде но заберут Степаниду.

Если только она сама не полезет на полицейский рожон. Да еще водкой поить. Это ты мне поллитровки носить. Для родственника не можешь постараться? Я же тебе не чужой, правда? Где он возьмет ему водки? В лавке не купишь, у знакомых не одолжишь. Когда-то, правда, пробовал гнать самогон, но когда это было? С тех пор не сохранилось ни посуды, ни змеевика. Опять же, как было возражать Гужу? Разве его, Петрока, оправдания здесь что-нибудь значили? Он так и не нашел что сказать полицаю; из сеней вошла Степанида, молча поставила на стол миску с капустой.

Гуж злобно округлил. Или очень не нравятся немцы? Чересчур ты быстрый, гляжу. Последние ее слова уже долетели из сеней, стукнула дверь, и в наступившей тишине Петрок виновато прокашлялся.

Он ждал и боялся того, что теперь скажет Гуж. Но Гуж угрюмо молчал, пожирая закуску, и Петрок сказал тихо: Которое потолще, с кострой. А то пеньковой петли дождется. Петрок уныло молчал, сидя возле стола. Кучку нарезанного самосада сдвинул на угол столешницы и невидяще подбирал пальцами табачные крошки, слушая, как жует его сало Гуж, угрожает и еще поучает, как жить с бабой.

Вдвое моложе его, а гляди, какой стал умный при немецкой власти. Приказал все с поля убрать. То, что убрали, никуда не денется. Попадет в немецкие закрома. Вот ее и выкопать. В бутылке еще оставалось немного, Гуж вылил остатки в стакан и молча опрокинул в рот. Крякнул, вытер пятерней жирные от сала губы. Тут, наверное, заходят разные? Но помни, если кто, сразу в полицию. В местечко или на Выселки. А то за укрывательство Расстрел и конфискация имущества.

Немцы, они не шутят. Как тут жить будешь? Гуж не спеша выбрался из-за стола и, сыто икая, стал натягивать на плечи потертую рыжую кожанку. Он не прибирал посуду, не уносил хлеб, Степанида тоже не подходила сюда - она отчитывала его с порога.

Ты хотя раз кур покормил? Если бы не я, что бы ты сделал в хозяйстве? Даже лошадь свою не вернул, когда все повозвращали Лошадь, конечно, была его промашкой, Петрок понимал это и переживал не меньше, чем Степанида, но где он мог взять лошадь? Мало ли он походил в Выселки, повыспрашивал у деревенских, но разве кто уступит? Каждому в хозяйстве прежде всего нужна лошадь. Зато в местечке ему повезло больше, и теперь он вспомнил главную свою удачу.

Смех один - керосина! Люди вон соли мешками натаскали. А то бутыль керосина принес - смех один Мало у кого будет, а у нас есть! И это - нашел свояка!

Будь он мой свояк, я бы его помелом из дома. А он водку с ним распивает, угощает. Вон придут немцы, так и их тоже угощать будешь? Дверь в сени была по-летнему растворена, Степанида ходила то в сени, то к печи, то в истопку, звякала кружкой в ведре, разводила пойло. Теперь, когда они остались вдвоем, она не сдерживалась и выговаривала все, что накипело за эти недели на него, на войну и на жизнь. Петрок больше молчал - что он мог сказать ей, чем возразить?

знаком я с этой бедой

Он понимал женскую правоту Степаниды, но не хотел поступиться в своей, еще более близкой ему правотой, ощущение которой иногда круто поднималось в его душе. Но она расслышала, и это окончательно вывело ее из. Я пойду в лес с коровой, чтоб мои глаза не видели.

Думаешь, ты попьянствуешь тут? Да они твое выпьют и тебе же дулю покажут. Петрок хотел было что-то сказать, но только махнул рукой - Степаниду не переспоришь. Разве можно что путное внушить женщине? То, что для тебя ясный день, ей кажется ночью. Попробуй убедить ее, что сегодня им здорово повезло с полицаями, что Гуж после выпивки смягчился и не слишком стал придираться, что он, может, и на самом деле защищает их перед немцами.

Потому надо с ним ладить, как-то задобрить его, завести дружбу, что. Конечно, он сволочь, бандюга, немецкий холуй, но ведь он власть! Как будто ему, Петроку, большое удовольствие пить с ним водку, поддакивать да еще выслушивать его наставления. Но если хочешь жить, то будешь терпеть не. С волками жить - по-волчьи и выть.

Правда, эти пространные рассуждения только путано вертелись в его захмелевшей голове, вслух же он лишь тихо огрызался, зная по опыту, что злой жене лучше не перечить, его верха все равно не.

Степанида между тем, кажется, выговорилась и как-то разом притихла. Сначала, войдя в избу, она даже испугалась, завидев чужих, но потом постепенно осмелела, особенно когда рассердилась. А рассердилась она больше на Петрока за его выпад против нее, да еще перед этими шавками. Пусть бы кричал-командовал, когда они остались вдвоем, так теперь он молчит или что-то бубнит под нос в свое оправдание.

А тогда в его окрике ей послышалось неприкрытое намерение угодить Гужу, унизив. Но унижать себя она никому не позволяла, она умела постоять за.

Выселковцы до сих пор помнят, как когда-то на колхозном собрании она разоблачила перед представителем из района кладовщика, вора и пьяницу Коломийца, как того вскоре сняли с его хлебной должности и даже хотели судить. А когда она была звеньевой по льну и Кондыбишин зять распустил по деревне слух, что ее бабы крадут ночью лен, она добилась проверки, даже обыска - несколько раз их останавливали на стежке, проверяли у баб за пазухой, под одеждой, но всегда напрасно, - и подозрение в воровстве с них сняли.

Она размашисто рубила сечкой траву в корыте. В раскрытой двери у порога было светло, сечка сыпалась на утоптанный земляной пол, на ее ноги, и она горько думала, что в такое проклятое время с ее Петроком пропадешь. Главное, у него и в помине нет твердости, мужской самостоятельности, со всяким он готов согласиться, каждому поддакнуть, хотя тот наглеет, не убоясь самого господа бога. Можно подумать, что людская покорность делает кого-то добрее. Не получив сразу отпора, эти горлохваты тут же норовят взобраться на плечи и ехать куда им захочется.

С детской поры она знала выселковского Гужа, который в коллективизацию куда-то удрал от раскулачивания, а теперь вот появился снова с винтовкой в руках, чтобы пить водку да мстить людям за прошлое. Но она не забыла последнюю с ним встречу в тридцатом году и никогда ее не простит. Пусть себе он с винтовкой. Так же как и тому Колонденку, которого давно ненавидела вся деревня.

В начале войны он по первой мобилизации ушел в армию, но месяц спустя вернулся, говорили люди, что немцы отпустили его из лагеря. Колонденок прибыл в местечко исхудавший, обовшивевший и голодный, а теперь вот отъедается на полицейских харчах. Степанида их не боялась, потому что презирала. Более того, она их ненавидела.

Впрочем, ей не было до них никакого дела. В той жизни, которую обрушила на свет война, Степанида держалась давней, исповедуемой людьми правды, и пока у нее было сознание этой правоты, она могла смело глядеть в глаза каждому. По двору, под тыном и по огороду неприкаянно ходили ее молодые курочки, что-то клевали. Неслись пока что шесть старых куриц, которыми особенно дорожила Степанида: Собрав десятка три яиц, она несла их в местечко, меняла на что-нибудь нужное или продавала.

Без кур было невозможно. Теперь вот подумала, что надо бы посыпать им каких-то обсевков, но она торопилась в поле и на кур у нее уже не хватало времени.

В спешке приготовила и вынесла полведра мешанки поросенку, раскрыла низенькую дверь засторонка, и тот, заслышав хозяйку, поспешно завозился в соломе.

Поставив ведро в угол, она подождала немного, наблюдая, как поросенок аппетитно зачмокал в ведерке. Спустя минуту он уже забрался туда с ногами и опрокинул его, но Степанида поправлять ведерко не стала, знала, что и так подберет все до крошки. Однако надо было бежать в поле - в Бараньем Логу, привязанная к лозине, паслась Бобовка, не годилось в такое время надолго оставлять ее без присмотра.

Прежде чем покинуть усадьбу, Степанида заскочила в хату схватить корку хлеба - пожевать самой и угостить корову. В хате было тихо и спокойно, Петрок по-прежнему уныло сидел за столом и даже не оглянулся на Степаниду. Как всегда, выговорив ему свои обиды, она стала спокойнее и даже пожалела этого незадачливого Петрока, который часто злил ее, временами смешил, редко когда радовал.

Но, в общем, он был человек неплохой, главное, не злой, только мало проворный и не очень удачливый в жизни. Еще он был десятью годами старше и давно хворал. Однако все его хворости шли от чрезмерного курения, она это знала точно и твердила ему о том почти ежедневно. Тропкой через огород Степанида побежала в Бараний Лог, а Петрок посидел еще, тяжело вздохнул и поднялся из-за стола.

С утра довелось выпить водки, но не удалось еще закурить, и теперь, оставшись один в хате, он неторопливо свернул самокрутку. Чтобы прикурить, переворошил все вчерашние угли в печи, пока нашел уголек с искрой, раздул его и наконец с долгожданным наслаждением затянулся дымом. Только и было той радости, что закурить, другого удовольствия в жизни, наверно, уже не осталось. Хорошо, что весной посеял в огороде немного мультановки, не понадеялся на магазинную - теперь в магазине не купишь.

Самосад был хотя и похуже махорки, но и не такой уж плохой, Петрок привык к нему, лучшего вроде и не хотелось. Он чувствовал себя еще пьяноватым, растревоженным всем происшедшим и время от времени тихо, почти беззвучно ругался: Где еще те немцы, неизвестно, доберутся ли они до хутора, а свои вот добрались!

От этого, наверно, поросенка не спрячешь, знает и про поросенка, и про корову, про кур, так же как и про всю его прежнюю жизнь, тут ничего не утаишь. У Гужа теперь власть: Так что же остается - просить, чтоб не трогал, помиловал? Но вряд ли такой помилует. Петрок хотя и был пьяный, но заметил, как хищно блеснули его глаза, когда он заговорил про Степаниду. Вот и приходится задабривать мелочью - яйцами, салом, огурцами с капустой, потому что большего у него.

Знак беды (фильм)

Но этим разве задобришь? Вот если бы водка была Когда-то, еще до колхозов, Петрок предпринял не очень удачную попытку изготовления самогона, но тут началась большая строгость со льном.

Все, что было из волокна, сдали по льнозаготовкам, и еще было мало, приехали уполномоченные из округа, ходили и трясли по дворам тряпье, разбрасывали солому в сараях - искали лен. У него же льна не нашли, но наткнулись на самогонные инструменты в истопке - казан и ладный, выгнутый из медного патрубка змеевик, который тут же и реквизировали. Потом он платил штраф, натерпелся позора на собраниях и надолго проклял малопочтенное дело самогонокурения.

Но это было. Теперь же, когда все в жизни так круто переиначилось, менялось, наверно, и отношение к самогонке. Петрок всем нутром чувствовал, что водка становится едва ли не единственной ценностью в жизни, без которой по этим временам не обойтись.

знаком я с этой бедой

Пьющий ты или трезвенник, а гнать водку придется. Он перешел через сени в истопку, кашляя, прислонился к ступе у порога. Как всегда, в истопке царил полумрак, полный устоявшихся запахов, так перемешавшихся между собой, что их уже невозможно было различить. Больше, однако, отдавало старой одеждой, пылью, мышами. Сквозь маленькое, прорезанное в бревне оконце едва пробивался немощный свет пасмурного утра. Петрок оглядел ряд дощатых закромов под глухой, без окон стеной, пустые плетеные короба из соломы, в которые некогда в урожайные годы ссыпали зерно, если его не могли вместить закрома.

В углу при пороге помещались старенькие жернова с тонкими стертыми камнями, густо припорошенные серой мучной пылью. Тут же пылилась старая прялка, белел осиновым боком новый кубелок с уже поржавевшими обручами, стояли большею частью пустые кадки; аккуратно составленные у стены, несколько лет ждали своего дела Степанидины кросна - с бердами, нитями, навоями.

На полке над ними тускло поблескивал неровный ряд пустых пыльных бутылок, важно темнела с краю большая оплетенная бутыль с керосином.

знаком я с этой бедой

Рядом, возле окошка, висели прошлогодние связки лука, несколько березовых веников под черным от копоти потолком, пучки лекарственных трав, припасенных Степанидой с лета. Небольшая эта истопка с черными, прокопченными за столетие стенами, густо оплетенная по углам паутиной, была тесно заставлена разной хозяйственной утварью, но, где был нужный ему казан, он не мог вспомнить. Петрок обошел истопку, заглядывая во все ее темные углы, поворошил хлам за печкой-каменкой в дальнем углу и наконец вытащил оттуда черную, изъеденную ржавчиной посудину, которой лет десять не пользовались в хозяйстве.

В сенях, у дверей, где посветлее, тщательно осмотрел ее, казан был, в общем, хорош, главное, без дыр, и если его почистить от ржавчины, оттереть песочком, то и вполне сгодится. Еще была нужна какая-нибудь бадейка или кадка, впрочем, бадью можно взять ту, в которой Степанида моет картошку, а картошку можно мыть в чугуне.

Одно плохо - не было змеевика. Петрок присел на низенькую скамеечку возле ведер с водой и, то и дело покашливая, начал мысленно прикидывать, где бы взять змеевик.

Прежде за такой надобностью он бы наведался в местечко к кузнецу Лейбе, который подковывал лошадей, оттягивал топоры, насекал серпы бабам, мог также залудить миску, починить замок. Лейба был человек мастеровой, он бы выручил Петрока, с которым дружил много лет. Во всяком случае, Петрок относился к нему уважительно и всегда обращался - Лейбочка, в свою очередь, Лейба называл его Петрочек. Кроме всего прочего, они были еще и ровесники и знали друг друга едва ли не с самого детства.

Многие годы всю кузнечную работу делал для него Лейба, Петрок же никогда не скупился на плату: Если же ничего не находилось, Лейба мог сделать в долг, "на повер", подождать месяц, полгода, пока вырастет хлеб или придет время резать скотину.

И никогда у них не было недоразумений, тем более обид друг на друга. Лейба наверняка бы выгнул злосчастный змеевик, но кузница его давно перешла к колхозу, а сам он перебрался к родственникам в Лепель.

И теперь неизвестно было, работает ли кто-нибудь в кузнице, которая летом стояла закрытой. За большаком в Выселках был еще один человек, Корнила, тоже весьма способный на разные мастеровые дела, наверно, и он что-нибудь придумал бы или нашел в своих немалых запасах.

Но с давних пор Петрок с ним не только не дружил, но более того - они были в разладе и никогда не здоровались. А всему виной Степанида, у которой еще в девичестве что-то было с этим Корнилой, пока она не вышла за Петрока. Впрочем, и правильно сделала, что вышла. Молодой Петрок был совсем неплохим парнем, к тому же играл на скрипке, не то что этот молчаливый упырь Корнила.

В самом деле, у того был нелегкий характер, угодить ему трудно, и, уж если он кого невзлюбит, так будет коситься на него до конца своих дней. Еще был он скуп и жаден, хотя жил неплохо, в колхозе не состоял - работал в пожарном обществе.

Руки у него умелые - мог настелить пол, связать оконную раму и даже сложить печь в хате, - однако к Корниле лучше ему не соваться. При случае надо спросить еще кого-либо из Выселок. Всласть накурившись, Петрок откашлялся. Пожалуй, пора было браться за.

Ага, прежде всего посыпать курам. Найдя в истопке старый деревянный гарнец, он зачерпнул в крайнем сусеке ячменных отходов, вынес из сеней. Белорусский государственный архив-музей литературы и искусстваФото: Наверное, это единственная роль, которую она оплакивала несколько месяцев.

У меня была тетрадь с заметками о. Особенно нравилось, как Быков описал, что она ходила босиком. У меня в детстве точно так же было: Еще мне кажется, что Степанида очень сдержанная, твердая, неброская казачка. Ее самая большая эмоция: Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства Но как раз резкую в поступках казачку сыграла Нина Русланова, которую и утвердили на роль.

Однако и в органичности ей не откажешь. Ее с первого взгляда увидел в роли Степаниды Василь Быков, с первой же пробы ее утвердили. А когда она только зашла в павильон, я заметила, что она себе перевязала руки какими-то грязными бинтами, сама себе делала грим. Русланова глубоко вживалась в образ: На роль Степаниды претендовало еще несколько актрис белорусских театров.

Также на пробах была и уже хорошо известная советским зрителям московская актриса Светлана Крючкова. И даже по паре снимков видно, насколько невероятное превращение совершила актриса: Гуж и Колонденок Вторая ключевая пара персонажей - это полицаи.

Единственное местное правосудие, чей авторитет диктуют обстоятельства военного времени. С обиженным на советскую власть Гужом пытается миром ужиться Петрок, но Степанида язык за зубами не держит.

Знак беды (фильм) — Википедия

Тем более в острой манере Нины Руслановой. Но и Гужа сыграть - еще та задача для актера. Пожалуй, Михаил Пташук не ошибся в выборе Владимира Ильина.

Его Гуж действительно сделал свой выбор и не просто так надел повязку полицая. Владимир Ильин сыграл главного полицая Гужа справаа вот Дмитрию Назарову в роли отказали — возможно, из-за отсутствия опыта. Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства Однако на роль претендовали и другие актеры. А еще - совсем молодой Дмитрий Назаров. Наверняка в картину он не попал и из-за отсутствия опыта киносъемок: На роль Гужа Дмитрия Назарова слева пробовали вместе с претендентом на роль Колонденка, а конкурентом будущего шефа из "Кухни" был украинский актер Анатолий Хостикоев.

Белорусский государственный архив-музей литературы и искусства Колонеденок - неразговорчив и жесток. У бывшего селькора тоже накопилось немало претензий к выдвинувшимся вперед в советские годы активистам. На эту роль претендовали разнохарактерные актеры - вероятно, этот типаж в съемочной группе не представляли.

Возможно, он не прошел потому, что, как и в случае с Назаровым, сыграло свою роль отсутствие киноопыта.